Снова моросил мелкий петроградский дождик.

И опять на огромной площади шли митинги, надрывались ораторы, играла гармошка и летела на мостовую семечная шелуха.

Вдруг на площади волной пошло странное движение…

Сначала те, кто стоял с края толпы, повернулись спинами к ораторам. Потом стали поворачиваться остальные. Стихла гармошка. Остановились кричащие и жующие рты. Застыли на возвышениях ораторы.

Все смотрели в одну сторону…

По краю площади двигалась странная процессия. Впереди шел, опустив лысую голову, пожилой человек маленького роста в шинели с петлицами Министерства народного образования.

За ним шагах в пятнадцати шли одиннадцать мальчиков в приютских кителях. Двое из них тащили за собой низенькую тележку с детским, грубо сколоченным гробом.

Народ снимал шапки и крестился.

И долго еще, когда процессия уже давно исчезла из виду, ораторы не могли решиться продолжить речи.

Сидели в столовой, все на своих местах. Допивали кофе.

- Дети… - устало сказал учитель, не вставая. – Дети… На улице холод и голод. А здесь у вас дом. И… я вам не враг. А хлеба я вам достану.

Робеспьер посмотрел на своих товарищей. И ни один из них не ответил на его взгляд: отворачивались в сторону, смотрели под стол или в чашку. Только Фитюлькин ничего не понимал и весело крутил головой из стороны в сторону.

- Ну, я пошел, - сказал Робеспьер и встал.

И ушел, не оглянувшись.

Учитель несколько раз взмахнул руками, и несколько приютских мальчиков - нестройно и фальшиво – затянули «Благодарственный гимн»:

Да снизойдет благословенье Бога

На души, чуткие к добру…

Константин Иванович шел по улицам города, совершенно пустым сейчас, на третий день восстания. В руках учитель нес замечательные многофигурные часы, подарок представительства фирмы «Павел Буре и сыновья».

Проходя мимо афишной тумбы, он увидел, что патруль рабочих наклеивает на тумбу прокламации.

- Прошу прощения, - обратился к ним учитель. – Вы не знаете, никто не зотел бы приобрести, а еще лучше обменять на хлеб вот такие часы?

- А чего не ходют? – поинтересовался один из рабочих.

- Ходят, - Константин Иванович нажал на рычажок, и внутри часов заиграла механическая музыка, и фигуры закрутились и поехали по кругу.

- Ух ты! – восхитился рабочий. – Только за часы, гражданин, вам ничего не дадут. Часов счас пропасть, каких хочешь. Вот на Сенной – все звенит и кукует.

Патруль пошел дальше, унося ведерко с клеем и свернутые в трубочку прокламации.

Константин Иванович бросил взгляд на наклеенный манифест.  «К гражданам России!» - бросились в глаза крупные буквы.

…Учитель нагнал патруль у следующей тумбы:

- Постойте!

Рабочие молча ждали, пока он подойдет.

- А где у вас ваше… правительство?

- Совет, что ли? – не понял один, видимо, главный.

- Вот, вот. Совет. Главный Совет.

- В Смольный идите.

- В Институте благородных девиц?! – поразился учитель.

- В нем самом, - хохотнул рабочий.

- А девицы?.. Хотя, да, конечно… - пробормотал ошеломленный учитель. – Благодарю вас.

И пошел под смешки патруля.

Свернув за угол, он был поражен тем, что к остановке, позванивая, подкатил трамвай.

- Он что же, ходит? – осведомился Константин Иванович, входя в салон.

- А то нет! – ответила кондукторша.

- И куда он поедет?

- Куда, куда… Известно, по маршруту.

То, что творилось в Смольном, поразило учителя.

Повсюду плотным облаком висел синий табачный дым. Из него появлялись и в енм же исчезали люди. Солдаты спали на полу, подложив под голову мешки. Звенели телефонные аппараты. Пробегали мотоциклисты, с ног до головы одетые в кожу.

- Простите… - обратился учитель к человеку в черном костюме, проходившему мимо.

Человек остановился, с секунду рассматривал часы, которые Константин Иванович прижимал к груди, и сказал:

- Жалобы по реквизиции имущества в комнате шестьдесят четыре.

И исчез в клубах табачного дыма.

Константин Иванович еще долго путешествовал по коридорам Смольного, пока к нему не подошел сурового вида небритый человек с повязкой на рукаве и не спросил:

- Кто такой?

- Учитель.

- А что гуляешь здесь?

- А что, собственно, за тон?! – возвысив голос, спросил Константин Иванович.

- Я тебя давно наблюдаю! – с угрозой сказал небритый. И позвал: - Степа!

Подошли несколько вооруженных рабочих, тоже с повязками на рукавах.

- Возьмите этого… подозрительного!

Степа, жевавший хлеб, сунул кусок в карман и схватил Константина Ивановича за локоть.

Учитель выдернул руку, вырываясь.

Но Степа и подоспевшие товарищи схватили его и потащили по коридору.

- Руки! Руки! – упираясь, кричал учитель. – Руки, мерзавцы, уберите! Хамы! – Он предпринял отчаянную попытку освободиться, дернулся всем телом и выронил часы.

Подарок фирмы Буре с ужасающим грохотом разбился и гранитный пол.

На мгновенье в коридоре стало тихо. В этот момент открылась дверь, вышла большая группа людей. От них отделился один – высокий, в военной гимнастерке.

- Что здесь происходит? – строго спросил он.

- Подозрительного взяли, - доложил небритый.

- Кто вы такой? – обратился к учителю высокий.

- А вы кто такой? – с вызовом спросил запыхавшийся и красный Константин Иванович.

- Я член комиссии по реквизиции.

- А я учитель пения в сиротском приюте.

- Вы зачем-то пришли сюда?

- Да. Я пришел просить хлеба для сирот. Хлеба мне пока что не дали. А вот часы казенные, которые я надеялся обменять на хлеб, уже разбили, - весь трясясь от негодования, проговорил Константин Иванович.

- Чего врешь! Часы ты сам разбил, - вмешался небритый.

- Подождите, товарищ Башмаков, - прервал его высокий. – Но… у нас нет хлеба.

- А если у вас нет хлеба, если вы не можете накормить детей, то зачем же вы брали эту власть! – заорал учитель. – Отдайте ее тем, кто может прокормить сирот.

Небритый сделал инстинктивное движение к учителю, но высокий жестом остановил его.

- Хорошие слова, - похвалил высокий. – Товарищ Башмаков, проводите гражданина учителя к товарищу Коллонтай.

И не попрощавшись, пошел по коридору.

Учитель в сопровождении четырех рабочих с винтовками подошел к булочной, на вывеске которой значилось: «Булочная и кондитерская с собст. Пекарней». Рабочий дернул за ручку звонка.

В мастерской шла вялая работа. Мальчики собирали табуреты.

- Здорово, крысы приютские, - раздался веселый знакомый голос.

На пороге стоял Робеспьер.

- Робеспьер!  Ты откуда?! – обрадовано крикнул Костыль. Бросил табурет и пошел к товарищу.

- Ура! – сказал Фитюлька.

И побросав работу, мальчики обступили пришедшего.

- Смотрите, что у меня есть… - Робеспьер осторожно достал из-за пазухи револьвер.

- Ух ты! – восхитился Японец.

- Где взял? – спросил Васильков.

- Там уже нету, - ответил Робеспьер.

- А не стрельнет? – тихо спросил Ухо.

- Не, - ответил Робеспьер. – Патронов нету. А где Котофей?

- Часы на хлеб пошел менять, - сказал Костыль. И тут же попросил: - Дай подержать.

- Потом… Пацаны, айда на Офицерскую, юнкеров бить!

К дверям приюта подкатила ломовая телега, в которой совсем по-деревенски, задрав ноги, расположились рабочие и Константин Иванович.

Учитель с трудом выбрался из телеги, соскочил на мостовую. Ему подали из телеги два небольших мешка, корзину и ящик.

- Я очень вам благодарен, - сказал учитель рабочим.

- Да чег там… - великодушно ответил старший.

- И вам, - обратился учитель к мрачному «реквизированному» извозчику.

Тот прорычал что-то в ответ и дернул вожжами.

Телега поехала.

- Прощайте! – крикнул Константин Иванович.

- Прощай! – ответили ему…

..Он занес ящик на кухню и опустил его на пол рядом с принесенными ранее мешками и корзинами.

Обернувшись, увидел стоящего в дверях Фитюлькина.

- А где все? – весело спросил учитель. – Сейчас будет приготовляться революционный обед из реквизированных продуктов! Мечта сиротского парламента!

- Все пошли с юнкерами сражаться. А меня не взяли. Сказали, чтоб дом сторожил, пока вы не придете. А теперь можно мне пойти?

- Куда?

- На Офицерскую.

По улице бежал учитель. За ним едва поспевал Фитюлькин. Обгоняя их, проехала пролетка с вооруженными рабочими.

Все окна в трехэтажном здании училища были открыты. На подоконниках лежали мешки с песком. За мешками торчали винтовочные стволы и головы юнкеров. В трех окнах, по флангам и в центре, были установлены пулеметы.

Было тихо. Рабочие, разделившись на группы, покуривали и вполголоса обсуждали действия двух пожилых путиловцев, суетившихся у пушки.

- Выдвигаемся, товарищи, - негромко сказал человек в очках и в помятой шляпе. - Пока наших пушкарей дождешься, неделя пройдет.

Рабочие побросали цигарки и начали рассредоточиваться в цепь.

Пацаны стояли у пушки, с благоговением наблюдая за действиями пушкарей.

- А ты болтал – в японскую, в японскую! – передразнил своего товарища путиловец.

- Так это ж новая система, французская, - оправдывался тот.

Наконец замок отошел, открывая дуло. Пушкарь радостно засмеялся:

- Смотри-ка! Отскочил-таки, гад! Давай наводи!

Напарник прильнул к окуляру прицела и начал крутить маховики.

- А вы чего глазеете? А ну, подноси снаряды, которые с зеленой полосой, - скомандовал заряжающий ребятам.

Отталкивая друг друга, мальчики бросились к зарядным ящикам.

Костыль, надрываясь и припадая на хромую ногу, первым донес снаряд до пушки.

Заряжающий послал его в ствол, закрыл замок и крикнул:

- Готово!

- Товарищи, по выстрелу – вперед! На гнездо контрреволюции! – крикнул человек в очках. И скомандовал: - Давай!

Заряжающий отвернулся, зажмурился. Открыл глаза и сказал пацанам:

- Ухи закройте, а рот, наоборот, разиньте! Ну, благословясь! – И дернул за шнур.

От пушечного выстрела мальчики попадали на землю.

Когда рассеялся дым, Костыль вскочил на ноги и начал трясти головой.

- Не слышу, ничего не слышу! Вот шарандахнуло!

- Снаряд давай! – крикнул заряжающий.

Верста подтащил свой снаряд, который вновь был отправлен в ствол.

В это время началась частая ружейная стрельба, рабочие медленно продвигались вперед, стреляя из винтовок.

Застрочил юнкерский пулемет – и наступающие укрылись за углы домов и в подворотнях.

Путиловец дернул за шнур. И крик восторга вырвался у всех: снаряд угодил в угол дома, и вся правая половина здания была закрыта облаком пыли и известки.

- Ура! – рабочие вновь пошли в атаку.

- Ура! – кричали пацаны.

В одном из окон училища торчал белый флаг.

Юнкера по одному выходили из ворот, бросали винтовки в кучу и становились у стены в несколько шеренг.

От ближней к стене шеренги отделился плотный, невысокий юнкер. Заметив, что красногвардейцы, охранявшие пленных, почти забыли и них и переговариваются между собой, он медленно стал отходить в сторону ближайшего переулка.

Первым его заметил Робеспьер.

- А ну, стой! – крикнул он.

Юнкер побежал.

Несколько красногвардейцев бросились за ним – и с ними Робеспьер, на бегу выхвативший свой незаряженный револьвер.

Юнкер выбросил назад руку и наугад выстрелил.

Робеспьер как-то странно дернул головой, по инерции пробежал несколько шагов и упал на мостовую.

Константин Иванович сразу же увидел своих.

- Вот вы… - с трудом переводя дыхание, сказал он. – А я еды достал. Колбасы, хлеба… Все здесь?

Мальчики молчали.

- Все здесь? – повторил учитель. – А Робеспьер где?

- Там лежит, - указал головой Костыль.

На пустой площади лежал Робеспьер. Вокруг его головы уже образовалась лужица крови. Константин Иванович встал рядом с ним на колени, обхватил тело мальчика и приподнял его.

Голова Робеспьера откинулась назад.

Из училища выводили последних обезоруженных юнкеров и выстраивали их посередине площади. Юнкера были совсем юные, почти мальчишки, и очень напуганные. Они с ужасом смотрели на человека, который стоял на коленях и прижимал к груди тело убитого мальчика.

А рядом с учителем, тесно прижавшись к нему и друг к другу, стояли еще десять мальчуганов, ежившихся от осеннего ветра.

- Как его звали? – вдруг очнулся учитель. – Как его звали? Кто знает?

- Робеспьер, - ответил Фитюлькин.

Фотограф установил свою треногу и попросил не двигаться. Арестованные юнкера и арестовавшие их рабочие сосредоточенно и хмуро смотрели в объектив фотоаппарата.

Рабочий поднял револьвер Робеспьера, вопросительно посмотрел на мальчиков и учителя.

- Я возьму? – спросил он нерешительно. Ему никто не ответил, и он пошел дальше, унося револьвер с собой.

Константин Иванович по-прежнему прижимал к себе мертвое тело Робеспьера, а вокруг него теснились десять мальчиков.

Десять Ивановичей.

(Текст и фотографии взяты из литературно-художественного альманаха «Киносценарии» №3, 1987г).