Под руководством Василькова ребята таскали из поленниц во дворе дрова  на кухню. Моросил мелкий дождь, поэтому от поленниц до двери передвигались бегом.

В маленькой щели между поленницей и стеной сидел Робеспьер и дымил огромной самокруткой, сделанной из листа нотной бумаги.

- Ух ты! – завистливо сказал Японец, подбегая к нему. Бросил веревку на дрова и втиснулся рядом. – Где достал?

- У татарина в дворницкой нашел, - ответил Робеспьер.

- Дай разочек, - попросил Японец.

- Опосля меня, - сказал Костыль, разлегшийся за Робеспьером. – Я первый.

Постепенно в щель забрались почти все. Растаскали дрова, освобождая место. Сделали из дров бруствер, чтоб из дома нельзя было увидеть.

А дрова продолжали носить – на кухню – только самые младшие, Фитюлькин и Дорожкин.

- Жратва кончится, что будем делать? – сглотнул слюну Варварин.

- Во дворце возьмем, - беззаботно ответил Костыль, принимая у Робеспьера самокрутку.

- А хватит и на нас? – засомневался Варварин.

- Хватит! – Костыль подавился дымом и теперь, ругаясь, кашлял.

- А вдруг не хватит? Сколько народу там будет? – не унимался Варварин.

- А не хватит, лавку реквизируем, - с трудом выговорил последнее слово Робеспьер. – Скорприяция скорприаторов!

- Это как? – спросил восхищенный Осипов.

- Отнимем, - пояснил Робеспьер.

- Ограбим, что ли? – испугался Варварин.

- Ты что, дурак? Я ж сказал: скорприация! – обиделся Робеспьер.

- Робеспьер, а ты откуда столько слов важных знаешь? – с уважением спросил Васильков.

- Это революционеры, те, кто против царя и буржуазии боролись, специально свой язык придумали, когда еще в подполье были, чтоб царские шпики их не понимали. Идет скажем, стачка, забастовка. Революционеры речи говорят, а шпики ничего не понимают. Стоят олухами и ушами хлопают. Я сначала на митингах тоже ни одного слова не понимал. Ну уж потом рабочие научили. Разъяснили что чего.

Народ помолчал; самокрутка шла по кругу. Первым нарушил молчание Васильков:

- Надо в дом идти, печи топить. Фитюлька с Вовкой вон уже сколько дров натаскали.

- Погоди-ка! – остановил его Робеспьер. – Пацаны, надо нам свой Совет сделать! Совет сиротских депутатов!

Константин Иванович варил кашу, поминутно заглядывая в книгу с названием: «Друг кулинара». Он ссыпал в котел кипящей воды пшенную крупу.

Сверившись с книгой и не найдя там подтверждения своим мыслям, он махнул рукой и сыпанул в котел вслед за крупой свалявшиеся от долгого хранения сухофрукты:

- Дай бог долголетия первогильдейскому разбойнику, господину Парсаданову. Ну кто бы еще полгода назад стал бы есть эту плесень и пить его выветрившийся кофе. А ныне весьма кстати… - Помешивая поварешкой в котле, он скомандовал: - Дмитрий, зови всех обедать. Василькова ко мне.

Дмитрий вышел во двор и пошел к поленнице, из-за которой вырывались клубы синего дыма и слышался гомон ребячьих голосов.

- Господин учитель зовет всех обедать. А тебя, Костя, просит к нему зайти, - сказал он.

- Ну, пошли. Только чтоб всем вместе держаться. Уговор! – объявил Робеспьер.

- Васильков, мы с завтрашнего дня возобновляем занятия по всем предметам и работы в мастерской. Будем делать табуретки на продажу. И с этого жить. Ты как десятковый старший сегодня распределишь мальчиков по верстакам: кого на заготовку, кого на сборку. Тебе виднее. И определишь дневную работу. Понял? – сказал Константин Иванович десятковому старшему.

Васильков стоял, молча глядя Константину Ивановичу прямо в брови.

- Я спрашиваю, ты понял? – повторил Константин Иванович.

- Да, - очнулся Васильков.

- Если понял, то иди накрывай стол.

Васильков выбежал их кухни, а Константин Иванович направился в кабинет директора.

…Открыл ключом шкаф, взялся за горлышко заветного графина.

В столовую Константин Иванович вошел в прекраснейшем настроении. Потирая руки и напевая арию из модной тогда оперетки. Пройдя несколько шагов, он вдруг остановился, как громом пораженный…

Вместо царя на стене смутно темнел прямоугольник невыцветшей краски.

- Где? – наконец выдавил из себя учитель.

- По решению Совета сиротских депутатов портрет бывшего царя разорван и сожжен в печи, - ответил вставший со своего места Робеспьер.

Учитель замотал головой, как бы отгоняя от себя наваждение.

- Что ты мелешь? – ошеломленно спросил он у новенького. – Каких депутатов? – голос Константина Ивановича сорвался. Он начал краснеть на глазах.

Первым не выдержал Костыль.

- Жратва где? – заорал он. – Месяц на каше сидим! Чай где? Не хотим кофий пить!

- Запираешь почему? Что мы, каторжные?! – поддержал товарища Японец.

- Поровну! Поровну! Поровну! – закричал и засмеялся Фитюлька.

Поднялся невообразимый шум и гвалт. Все кричали и требовали что-нибудь. Фитюлька хлопал в ладоши и прыгал на месте от удовольствия. Мясо столкнул несколько тарелок со стола.

Тут Константин Иванович, до того молчавший и катастрофически быстро наливавшийся кровью – отчего лысина его приобрела малиновый цвет, - вдруг ударил кулаком по столу и очень громко, хорошо поставленным голосом заорал:

- Молчать!

Этот крик заставил всех замолчать.

- Совет! Вече новгородское! Парламент дармоедов! Я вам покажу революцию! Я вам не царь Николай… - говоря эти слова, он обходил стол кругом, постепенно приближаясь к новенькому, и, когда поравнялся с ним, неожиданно быстро и ловко схватил его за ухо.

- А-а-а! – закричал от внезапной боли мальчик. – Не имеешь права! Я депутат!.. А-а-а!

Константин Иванович выволок плачущего от боли Робеспьера из столовой.

Все молча смотрели друг на друга, а из коридора неслись удаляющиеся шаги, крики учителя и плач Робеспьера.

- Его же нельзя за ухо… Он же депутат… - пробормотал маленький Фитюлька и тут же получил затрещину от Японца.

Учитель открыл дверь карцера и втолкнул туда Робеспьера.

Дверь с грохотом закрылась.

Робеспьер, плача, забил ногами и руками по двери и кричал:

- Гад! Кровосос подлый! Революцию не задушишь! Уж потом не обижайся на меня! Я рабочих позову, они тебе покажут!

Вдруг дверь открылась, и в карцер поочередно влетели, сбивая с ног сначала новенького, потом один другого: костыль, Японец, Мясо, Дикарев.

…Васильков, Ухо и Дорожкин были заперты в дворницкой.

…Дмитрий, Фитюлька и Гангрена остались в спальне по болезни и малолетству, но тоже под замком.

Уже наступил вечер, и «реакция» праздновала победу в директорском кабинете, освещенном керосиновой лампой, и в обществе незабвенного графина. Налив очередную рюмку, Константин Иванович встал, подошел к одному из шкафов и открыл его.

Все полки были забиты папками, на обложках которых были написаны фамилии и имена воспитанников.

Отчества у всех были одни – Ивановичи.

На столе лежали одиннадцать папок. Константин Иванович открыл первую из них.

«Фитюлькин Матвей Иванович, - значилось на первом листе. – Подкинут в полицейский участок Семеновской части Петроградского острова 14 февраля 1911 года. При младенце найдена ленточка с вышитой надписью: «Матвейка».

Константин Иванович взял в руки синюю ленточку, поднес ее поближе к лампе. Рассмотрев, вздохнул, положил обратно в папку.

Допил, что осталось в рюмке.

Некоторое время сидел, обхватив голову руками.

По оконному стеклу через точные промежутки времени барабанили дождевые капли.

Вздохнув, Константин Иванович встал и, достав из-за шкафа чемодан, начал собирать свои вещи. Сюртук. Рубашки. Белье. Воротнички. Папка с нотами. Папка с документами. Несессер. Летнее светлое пальто. Мягкая шляпа. Две пары ботинок. Камертон. Все…

Надев шинель, еще раз осмотрел кабинет и, задув лампу, вышел.

…Медленно шел по приютскому коридору.

Вдруг остановился, поставил чемодан на пол и быстрыми шагами пошел назад, к кабинету.

В кабинете он сразу же пошел к шкафу и, взяв графин, выпил остаток прямо из горлышка.

Выйдя из приюта, он долго стоял у дверей, раздумывая, в какую сторону пойти.

В карцере было темно. Тусклый свет, едва проникавший в узкое окошко, иногда вдруг слабо мерцал в ребячьих глазах.

- Робеспьер, а как же дворец? – спросил Варварин. – Без нас, значит, делить будут?

- Не хнычь, выпутаемся, - коротко ответил новенький.

- Уже впутались. Это еще бабка надвое сказала про сокровища твои, а пока здесь без жратвы остались с твоей кракрапией вонючей, - злобно проговорил Самсонов.

- Ты, гад мясистый, революцию не тронь. А то получишь хуже утреннего. А во дворец тебя никто не тянет. Ты здесь будешь лопать кашу с кофеем, - ответил ему председатель Совета сиротских депутатов.

- Заткнись, Мясо, без тебя тошно! – прикрикнул на Самсонова Костыль. – Когда Котофей нас выпустит?

- Когда-нибудь выпустит. Всю жизнь-то держать не будет. Вот когда накормит? - сказал Дикарев.

- Придет – я ему скамейкой по голове трахну, - заявил председатель Совета. – Бедт знать, как депутатов в холодную сажать.

В кладовке.

- Как здесь пахнет… - потянул носом Васильков. – Как дома у меня. У папки с мамкой.

- А ты что – с родителями? – удивился Дорожкин.

- Дурак ты, Вовка. Родители у всех бывают. Поначалу. Это потом – у кого умирают, кого подкидывают. У кого как. А поначалу папка с мамкой у всех есть. Вот и у меня были. Я помню. По запаху помню.

- Кость, а Кость, мне по малой надобности надо. Мочи нет терпеть, - прервал Василькова Коля.

- Постучи, может, откроет.

Ухо стал стучать кулаками в дверь:

- Господин учитель! Господин учитель! Я больше не буду революционером! Выпустите по нужде, господин учитель!

Нов доме было тихо.

- Не открывает, - Ухо обернулся к десятковому старшему.

- Давай здесь, - со вздохом разрешил Васильков.

В спальне, конечно, было светлей, чем в кладовке и карцере. Стараниями двух малышей и Мити уже был наведен порядок: поставлены на места тумбочки, застелены кровати.

Арестанты уже разделись и лежали под одеялами. Молчали.

Где-то далеко на улице хлопнул винтовочный выстрел. Потом еще. И все стихло.

- Митя, а правда, Вовка врал, что ты помрешь скоро? – спросил Фитюлька, вылезая из-под одеяла.

Не получив ответа, Фитюлька опять улегся и после некоторого молчания сказал:

- Вовка говорит: раз кровь из груди пошла, значит, все: пиши как звали.

Вдруг раздался всхлип, а затем сдавленный стон. Митя плакал под одеялом.

- Не плачь, Митя. Ухо врет, наверное. Он всегда врет. Не плачь…

Мальчики сели на Митину кровать и так сидели, поджав ноги.

А где-то в городе возобновилась перестрелка.

И не переставая лил осенний дождь.

В дешевом ресторане, в зале, сверкающем огнями, метались запаренные официанты. С треском открывалось шампанское. На маленькой сцене под оркестрик из трех скрипок, фортепьяно и трубы танцевали шесть полуголых женщин.

Народ гулял.

За столиком, на котором в тарелках оставалась скромная закуска, окруженный пустыми бутылками сидел пьяный Константин Иванович и спрашивал усталую даму напротив:

- Зина, ты знаешь, что такое кон-сер-ва-то-рия?

- Нет. Откуда мне, - отвечала Зина. – Вы бы лучше вина заказали.

- Вот это и печалит. Официант! Человек! – закричал Константин Иванович. – Зина, а ты знаешь, кто такой Вольфганг Амадей Моцарт?

- Немец какой-нибудь, - ответила Зина.

- Правильно! – обрадовался Константин Иванович и засмеялся.

- Чего изволите? – подскочил официант.

- Вина изволю. Того же и столько же, - отправил официанта Константин Иванович. – А ты знаешь, кто я?

- Знаю. Костик.

- Нет. Я сирота! У меня отчество Иванович! Я мерзавец! – Константин Иванович стукнул себя кулаком в грудь, и от удара под сюртуком раздался металлический звон.

- Что такое? – Константин Иванович полез за пазуху и извлек увесистую связку ключей на веревке. – Ах, я царь Ирод! – воскликнул он, вставая. – Я же их всех запер!

Он ворвался в приют, взбежал по лестнице на второй этаж и, сорвав с шеи связку, начал открывать все двери.

Таким образом он добрался до спальни. Открыл дверь и вошел.

Мальчики спали.

- Тут  спят, - шепотом произнес он и вышел на цыпочках, покачиваясь.

Открыл дверь на кухню, а в кухне распахнул все дверцы всех шкафов и шкафчиков, одернул занавески на полочках…

- Свобода! – закричал он. – Свобода!

Дверь кладовки распахнулась.

Мальчики повскакали с пола.

- Свобода! – закричал Константин Иванович и помчался по коридору, звеня ключами.

Мальчики осторожно пошли за ним.

Распахнулась дверь карцера.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

С последними словами учитель указал на Василькова, Осипова и Дорожкина, стоявших в отдалении.

- Господа сироты! – продолжал Константин Иванович. – Я такой же сирота, как и вы. Только старый… Я так же, как и вы, совершенно одинок в этом преобразующемся мире. Наконец, я тоже Иванович. Как и все вы, за исключением  многоуважаемого  председателя. – Учитель поклонился новенькому. – Потому вы вполне можете избрать меня депутатом вашего сиротского парламента… Вся власть Советам! «Ручеек» споем?

Мальчики смотрели на Константина Ивановича в молчании.

Он махнул рукой и пошел по коридору к себе в кабинет, распевая во все горло «Ручеек».

В карцере первым пришел в себя Робеспьер:

- Пацаны, давай быстрее, может, успеем! А с ним потом разберемся!

Всей гурьбой они понеслись по коридору к выходу. Робеспьер первым толкнул дверь ногой, и она с треском распахнулась.

- Ура! – закричал он, и вся компания вылетела на улицу.

- Эй! Эй! – услышали они крик и обернулись.

Из дверей приюта с грохотом выломился Васильков, катя перед собой тачку на одном колесе:

- Чего я у татарина взял, а! Будет на чем сокровища везти! – похвастался Васильков.

- За мной! – скомандовал Робеспьер, и вся компания, грохоча тачкой, понеслась по улице.

- Эх, про Митю с мелюзгой забыли! – вспомнил Робеспьер, приостанавливаясь.

- А мы их долю принесем! – успокоил вожака Костыль. – Куда ж Митьке идти – у него кровь из горла… А с мелюзгой забот не оберешься.

- Точно, - согласился Робеспьер.

Когда компания, обогнув решетку дворцового садика, ворвалась на площадь, то первое, что они увидели – это было великое множество костров, разведенных прямо на брусчатке. Вокруг костров грелись солдаты, рабочие, матросы, такие же пацаны, женщины. В общем, народу было много.

Пролетали мимо автомашины и мотоциклисты. Площадь была в постоянном движении.

Робеспьер, оглядевшись, моментально сориентровался.

- Пошли, - приказал он оробевшим мальчикам и быстро двинулся ко входу во дворец.

У самых ворот их остановили вообруженные солдаты, один из которых сказал с сильным прибалтийским акцентом:

- Куда пешишь? Ити насат. Прокот нет.

- Как нет? Неужели кончилось все?

- Контилос, контилос.

- Врешь! – закричал Робеспьер. – Врешь! Не могли так быстро все поделить! А ну, пусти! – Он рванулся вперед, но латыш крепко схватил его за шиворот:

- Прокот нет!

В это время из ворот дворца вышла группа рабочих. Один из них, молодой и щербатый, вдруг остановился, узнав Робеспьера:

- Здорово, шкет!

Робеспьер обернулся к нему и закричал:

- Андрюха! Друг!

Приютские с уважением смотрели на эту сцену. Рабочий был туго перепоясан солдатским ремнем, на котором висела полицейская шашка, а за спиной у него торчала винтовка.

- Лех, смотри, выжил! Помнишь, у лавочника отбивали, - крикнул рабочий своему товарищу.

Тот подошел, пожал Робеспьеру руку:

- Здорово, орел. Выкрасился, смотрю, в честь праздничка…

- Да это так… С буржуем одним сцапался, - небрежно пояснил Робеспьер. – Андрюха, ты скажи этому, чтобы нас пустил.

- Нельзя, дружок. Приказ есть приказ.

- А скоро будет можно?

- Скоро, - Андрюха подмигнул и направился к грузовику, в кузов которого залезали его товарищи.

- Эй, а вы куда? – крикнул вдогонку мальчик.

- Караулы менять.

- А мы с вами?

- Кузьма Семенович, возьмем парней прокатиться? – спросил Андрюха пожилого рабочего в шляпе и в пальто с барашковым воротником.

- Давай, - разрешил Кузьма Семенович.

- Давай, -  повторил Андрюха.

- Давай! – скомандовал Робеспьер товарищам.

Все рванулись к грузовику. Васильков, пометавшись, кинулся с тачкой к часовому, поставил ее у стены:

- Дяденька, посмотри, чтоб никто не увел, а? Пожалуйста. А то она новая совсем! – И бросился за товарищами.

…Грузовик мчался по набережной, ощетинясь штыками.

- Андрюха, - кричал Робеспьер, стараясь перекричать шум мотора. – Уже делили?

- Чего?

- Сокровища!

- Какие сокровища?!

- В Зимнем!

- Нет!

- Хорошо! – и Робеспьер глянул на товарищей: дележа не было.

Константин Иванович проснулся: Фитюлькин тряс его за плечо:

- Господин учитель, Митя хрипит, кровь из горла идет сильно!

- Что?.. Повтори! – переспросил учитель, поднимаясь с дивана.

- У Мити кровь из горла идет. Хрипит он уже.

Когда Константин Иванович вбужал в спальню, мальчик был уже бездыханным.

Учитель закрыл его глаза. Сложил ему руки на груди и присел на краешек кровати. За его спиной стояли Саша и Матвейка.

Мальчики вернулись в приют ранним утром.

Были они грязные с головы до ног, усталые, но веселые. Воспоминания о прошедшей ночи рвались из них, и они поднимались по лестнице, разговаривая и хохоча.

…Так они вошли в спальню – и замерли на пороге.

Константин Иванович обернулся к ним и сказал:

- Умер Дмитрий. Васильков, надо сделать гроб. Назначь мальчиков в мастерскую. Завтра будем хоронить.