Звон медного колокола буквально сметал с кроватей ребят, приученных многолетней суровой дисциплиной приюта делать все быстро, под страхом наказания.

В это утро учитель звонил в колокол сам.

Уже заправлялись койки.

Уже Мясо успел дать «леща» Фитюльке, и постардавший, хныча, побежал жаловаться господину учителю.

Уже Гангрена грыз добытый с печки кусочек хлеба, который всю ночь сушился на самом верху, чтобы превратиться в сухарь.

Уже потащился к отпертым Константином Ивановичем дверям Коля Осипов, надрываясь под тяжестью ведра, ночью служившего нужником…

Как вдруг десятковый старший Васильков удивленно произнес:

- Вот тебе и раз!

Все повернулись в ту сторону, куда смотрел Васильков, и увидели, что на вчера еще пустовавшей кровати кто-то спит, закрывшись одеялом с головой.

- Это еще что такое? – с угрозой спросил Мясо, подходя к кровати.

Он рывком скинул одеяло со спящего.

- Так это ж вчерашний! – радостно сказал Костыль. И обратился к мальчику: - Тебя чего, Котофей отпустил?

- Отпустил, - ответил тот, потирая кулаками глаза.

- А чего тогда лежишь? У нас подъем, - все так же, с угрозой, сказал Мясо.

- Давай знакомиться. Меня Костыль зовут. А крещен Николаем, - протягивая руку, сказал Костыль. – Как хочешь, так и называй, я не обижусь. А тебя как звать?

- Меня? – переспросил мальчик. – Ну… Робеспьером.

- Как? – поразился Костыль.

- Робеспьером, - повторил мальчик и, встав с кровати, начал одеваться. Собственно, надеть ему оставалось только ботинки, поскольку спал он одетым.

Мальчики замолчали, наблюдая, как новенький надевает ботинки, с удовольствием их разглядывая, и обдумывали странное имя, только что услышанное.

- Да врет он. Нет такого имени, - первым очнулся Мясо. – Дать ему по сопатке, чтобы знал, как врать.

В спальню вошел недовольный Ухо, громыхнув, поставил у дверей ведро и в недоумении остановился, наблюдая готовую начаться ссору.

- Воздух-то ртом выпусти, а то через задницу выйдет, - посоветовал Робеспьер надувшемуся от злости Самсонову.

- Я счас тебя, глиста, бить буду! – проговорил Самсонов, наступая на новенького.

Тот, сжав кулаки, отходил к дверям, все время бросая по сторонам быстрые взгляды. Против здорового и мясистого Самсонова он действительно выглядел очень хилым. Поэтому остальные ребята хранили молчание, не сомневаясь, что Мясо побьет пришельца.

Самсонов уже занес кулак – новенький был притерт к стене и никуда отступить не мог. Как вдруг Робеспьер метнулся в сторону и, схватив принесенное Осиповым ведро, наотмашь ударил им Самсонова по голове.

Потрясенный Самсонов схватился рукой за щеку… и этой паузы оказалось достаточно, чтобы Робеспьер перехватил ведро и с силой надел на голову противника.

Мясо взвыл, тут же получил еще и удар ногой в живот и рухнул на пол, завывая от боли. Ведро поатилось по полу.

Робеспьер стоял над ним, тяжело дыша и сжав кулаки. Но Самсонов продолжал выть, держась руками за живот…

- Что за вонь? – морщась, спросил вошедший Константин Иванович. Посмотрел на Робеспьера и понял, что произошло. – Мыться – и в столовую. Васильков, найди виновных, пусть уберут.

Дети стояли каждый на своем месте и удивленно взирали на то, что им предстояло есть.

На столе стояла большая фарфоровая супница, в ней дымилась загадочная черная жидкость. А в тарелке перед каждым лежали по четыре галеты и по ложке яблочного повидла (подношение Американского консервного акционерного общества).

- Каши не будет. Не сварил. Не сумел, - объявил Константин Иванович. – Васильков, молитву.

Ввалились опоздавшие Мясо и новенький. Встали на свои места. Новенький задержался, высматривая, где незанятая тарелка.

Васильком молитвенно сложил руки:

- От сна восстав, благодарю Тя Святая Троица…

- Ну, как ты сегодня, Дмитрий? – спросил Константин Иванович, входя в изолятор и ставя чашку с кофе, тарелку с галетами и повидлом.

- Хорошо, господин учитель. Крови не было, и спал так крепко, - ответил мальчик, приподнимаясь на подушке. – К ребятам очень хочется. Скучно здесь. Может, оттого и слабею...

- Одному, конечно, скучно, - согласился учитель. – Только как ты встанешь, если доктор велел тебе лежать? А как кровь опять пойдет горлом?

- Не пойдет, господин учитель. Мне уже хорошо. Пустите к ребятам. Заставьте бога молить! – упрашивал Дмитрий.

- Полежи пока… А я сейчас поговорю по телефонному аппарату с доктором Олегом Анатольевичем…

В дверь постучали.

- Можно войти, господин учитель? – спросил Дорожкин, просовывая голову в приоткрытую дверь.

- Вынеси, - учитель кивнул на горшок, стоявший у кровати.

- Здорово, Дима. Когда к нам придешь? – с улыбкой спросил Дорожкин, беря горшок.

Дмитрий выразительно посмотрел на учителя.

Когда Дорожкин вышел, учитель продолжил:

- И если доктор разрешит, ты переселишься в спальню. Договорились?

- Он не разрешит, - печально сказал Жмитрий.

- Почему же не разрешит, если ты себя хорошо чувствуешь? – неуверенно возразил Константин Иванович.

- Потому что он доктор.

В комнату опять постучали.

- Да, - сказал Константин Иванович.

В комнату вошел Дорожкин, поставил горшок под кровать.

- Выздоравливая, Дима, поскорей, - сказал он весело, и они с учителем вышли…

Началось с того, что новенький после завтрака в ботинках и одежде улегся га застеленную Ухом постель.

- Эй, новенький, на кровати днем лежать нельзя. Карцер можно схлопотать, - предупредил Васильков.

- Это кто сказал? – презрительно отозвался Робеспьер.

- Правила есть. Нам надзиратели читали и директорша фон Бек.

- Фон-барон, кишки вон! Сейчас все можно. А баронов всех уже в Фонтанке перетопили. Где же ваша фонша?

- В Ростов уехала…

- Вот! – удовлетворенно сказал Робеспьер. – Убегла! Так что не боись, Костыль, ложись смело!

- А ты чего вчера про царя говорил? Правда, что ли? – спросил подошедший к кровати новенького Иван Варварин – длинный нескладный мальчик.

Новенький привстал на кровати и внимательно посмотрел на всех:

- Да вы что, укушенные, что ли? В первый раз слышали, что царя скинули? Что революция? – новенький уже стоял на кровати и последние слова почти прокричал.

- Какая революция? Это вот что стреляют по ночам… беспорядки? – спросил Васильков.

- Я тебе дам «беспорядки»! Так кадеты врут. А на самом деле – революция! Рабочие, фабричные, матросы  и солдаты царя скинули. Бои были в Питере, а пока народ с царевыми войсками бился, буржуи власть захватили – и теперь их будут скидывать!

- А если царя нет, то кто нас будет кормить? – с ужасом спросил Фитюлька.

- Вот почему каша да каша, - осенило Японца. – Ох, что ж теперь будет? Пропадем…

- Не вой, не пропадешь! Разделят царские сокровища и буржуйские богатства, которые они в Зимний натаскали! Добра там… видимо-невидимо! И золото, и алмазы разные, и еды какой хочешь!.. Ешь, народ, бери золота сколько надо. На всех хватит! И наступит счастье!

- А нам дадут? – усомнился Васильков.

- Всем дадут! А как раздадут – тогда все! Сирот не будет, потому как откуда сироты появляются? Из нищеты! Зла не будет никакого, потому как все зло от зависти. У тебя есть деньги, а у меня нет – вот я на тебя злобушку и затаил… А теперь чего? У всех поровну будет! – закричал новенький.

- Поровну! Поровну! Поровну! У всех поровну! – закричал и запрвгал самый маленький – Тимка. – Поровну! – пел он, прыгая и крутясь на одном месте.

- Поровну! – закричал Костыль и одним рывком сорвал с кровати покрывало. Вскочив на кровать, он замахал покрывалом, как флагом: - Поровну! Ура!

- Поровну! – закричал Японец и, схватив злополучное ведро, перевернул его и застучал в покореженное днище, как в барабан.

- Поровну! Поровну! Жратвы всем! – кричали, прыгали скакали вокруг. Сдирали с кроватей покрывала, переворачивали тумбочки, обнимались.

- Тихо! – крикнул Самсонов, вскочив на тумбочку.

Все понемногу угомонились, кроме Фитюльки, который продолжал скакать, пока не получил от Костыля легкую затрещину.

- Цыц! – шикнул на кого-то Мясо. – Что я скажу… Так вас Котофей и отпустит. Крикнет Туллу, а уж тот розги замачивать умеет. Забыли, что ли?

Народ погруснел. Мечта начинала тускнеть.

- Не крикнет, - спокойно сказал новенький.

- А ты почем знаешь? – ехидно спросил Мясо.

- Сбежал твой татарин ночью. Чай приютский прихватил, и фью, только его и видели. А Котофей права не имеет не отпускать! А если попробует… - Робеспьер потряс в воздухе кулаком.

Константин Иванович снял трубку с аппарата и, осторожно держа ее на расстоянии от лица, крутанул ручку.

Приблизил трубку к уху. Послушал… Крутанул еще раз.

Наконец а трубке что-то хрустнуло, и Константин Иванович поспешно проговорил:

- Барышня, соедините три-двадцать восемь, то есть три, два, восемь. Благодарю.

На другом конце провода ответили.

- Господин Калиновский! Добрый день…

В столовую ввалилась куча-мала. Костыль, задрапированный в покрывало, сразу подскочил к раздаточному окну и схватил огромную поварешку:

- Долой Николашку! Долой кровососа! – кричал он, размахивая своим орудием.

Мгновенно к стене, где висел портрет, был придвинут стол, на стол поставлены два табурета – один на другой, - и на это сооружение с обезьяньей ловкостью взобрался Японец.

Пока все смотрели, задрав головы, как он откручивает за холстом веревку, Дорожкин потянул за рукав новенького:

- Робеспьер, а кого новым царем посадят?

- Никого, - ответил новенький. – Вообще царя не будет.

- А что будет? – не понял Дорожкин.

- Совет, - последовал ответ. – Все бедные рабочие, солдаты, мастеровые, прачки будут сидеть во дворце и советоваться с народом, как что делать в державе, - пояснил новенький. – И сироты тоже.

- И сироты – во дворце? – с восторгом спросил Фитюлька.

- И сироты. Мы ж бедные. Беднее нищих. Ну, чего возишься? – крикнул он Японцу.

- Готово!

И портрет с грохотом упал на пол, но остался в вертикальном положении и так теперь и стоял на полу, слегка наклонившись и глядя на воспитанников спокойными нарисованными глазами.

На какое-то мгновение установилась тишина. Все смотрели на портрет, соображая, как быть дальше.

И тут молчание нарушил Костыль.

- Темную Николашке! – закричал он и, подбежав первым к портрету, накинул на него покрывало и нанес удар ногой.

Хрустнул лакированный холст…

Тут уж все кинулись молотить ногами по накрытому покрывалом портрету.

Когда Фитюлька с трудом выдернул из обломков покрывало, все увидели вместо портрета рассыпавшийся в прах багет, оказавшийся гипсовым, а не резным, и порванный скомканный холст. Вс, что осталось от приютского царя.

- Здорово… - промолвил восхищенный Костыль.

- …Чем я могу помочь? Какие есть в приюте медикаменты? – звучал в трубке металлический голос.

- Йод, - ответил Константин Иванович.

- Ну вот. Поймите, мальчик обречен. Чахотка практически в последнем градусе.Я говорил вам, что единственное, что может продлить его дни, - это или Крым, или степи… кумыс. А это, как понимаете, господин Локотков, звучит сейчас  по  крайней мере смешно! -  продолжал металлический голос.

Константин Иванович отвел трубку в сторону и с недоумением посмотрел на нее. Ему показалось, что из мембраны летит слюна разбушевавшегося доктора.

- С этим трудно смириться. Вам, конечно, трудно, вы – учитель. Гуманизм, высокие идеалы, худенький мальчик, в конце концов… Но я повторяю: он обречен.

- Барышня, отсоедините меня от господина Калиновского, - вдруг прервал докторскую речь Константин Иванович и повесил трубку на рычаг.

В задумчивости пошел к окну, но тут же вернулся. Подошел к шкафу, открыл дверцу ключом.

На полке замерцал хрустальными боками заветный графин.

Константин Иванович открыл дверь изолятора и, стоя в дверях, сказал:

- Одевайся, Митя. Доктор разрешил.

- Господи, как хорошо, - прошептал Дмитрий, улыбаясь и спуская ноги на пол. – Как хорошо!

И когда выпростал ноги из-под одеяла, на пол свалилась окровавленная тряпица.

Константин Иванович отвернулся и сказал:

- Так я жду. Одевайся.

Мальчики были уже в спальне.

Играли в «слона». Японец, Мясо и Васильков с Дорожкиным водили. Они стояли друг за другом, охватив переднего за пояс. Самсонов упирался руками в стену.

- Давай! – сдавленным от натуги голосом крикнул Японец.

Первым разбежался и прыгнул Дикарев. Прыгнул удачно, почти на шею Самсонову. Тот аж крякнул.

Затем прыгнул Варварин. И тоже хорошо: стукнулся о спину Дикарева.

Мелко перебирая ногами, разбежался Фитюлька и, конечно же, вскочил на поясницу последнего в «слоне» - Дорожкина. Он пытался перебраться дальше, но бдительный Васильков остановил его криком:

- Фитюлька! Сиди где сидишь! – и скомандовал остальным: - Поехали!

«Слон», переваливаясь и постанывая, ругаясь на чем свет стоит, начал свое путешествие по спальне, сопровождаемое криком и смехом зрителей.

Когда «слон» поравнялся с дверьми, они открылись и в спальню вошел Константин Иванович.

«Слон» моментально развалился…

Напуганные мальчуганы стояли, тяжело дыша и ожидая разноса за то, что творилось в спальне.

Но Коснтантин Иванович только сказал:

- Всем в класс.

Константин Иванович долго перебирал на пюпитре ноты, наконец поднял голову, осмотрел всех и сказал:

- Поем «Ручеек». Запеваешь ты, - он указал пальцем на новенького. – Как, кстати, тебя зовут?

- Робеспьер, - последовал ответ.

- Ну что ж, - усмехнулся учитель. Поднял руки, взмахнул ими несколько раз… и Робеспьер, удивляясь сам себе, запел:

С гор высоких, снегом крытых,

По ущельям и камням

Ручеек бежал к долинам,

К русским дымным куреням.

Дальше вступили все.

И то ли от страха за содеянное утром, то ли оттого, что удивительный голос новенького поразил всех так же, как и ночью учителя, только все пели так стройно, так старательно и с таким удовольствием, что Константин Иванович даже вспотел от радости и возбуждения. Он закрыл глаза и дирижировал теперь, не ведя пения, а просто следуя за ним.

И когда песня закончилась, в классе долго стояла тишина. Как будто все опасались, что неосторожный звук вспугнет то ощущение, что оставалось в душах после пения.

Вдруг эту тишину разорвал сухой надсадный кашель. Зажав руками рот, в кашле надрывался Дмитрий, виновато поглядывая на товарищей.

Между пальцами протекла тоненькая струйка крови, которая, извиваясь, побежала по кисти руки… Течь дальше у нее не хватило сил, и она замерла у запястья.