Мальчик дождался, когда стихнут шаги учителя. Подошел к двери, нажал на ставеньку оконца над маленьким прилавком; там подалась… Мальчик просунул руку и в оконце, всем телом прижавшись к двери, достал до дверной ручки с той стороны, пощупал выше… и наткнулся пальцами на висячий замок. Мальчик выругался… Тут его внимание привлек шум с улицы.

Пыхтя от напряжения, он поднял скамью и стоймя приставил ее к стене под окном таким образом, чтобы ножки были обращены к нему наподобие ступенек. Когда ему наконец удалось взобраться на самый верх и, держась за оконную решетку, дотянуться до окна, он увидел сквозь мутное стекло довольно обширный приютский двор, обнесенный высокой кирпичной оградой, длинные поленницы заготовленных на зиму дров, сарай (там хранились различные инструменты, заготовки, сырье для поделок, изготовляемых в приюте) и даже карету, подаренную приюту одним известным петроградским заводчикиом. Трое ребят с Туллой вязали дрова и носили вязанки в дом.

…Мальчик спустился на пол, установил скамейку на прежнее место и, завернувшись в одеяло, лег и вскоре заснул.

Константин Иванович шел по коридору, проверяя двери.

Дойдя до спальни, он остановился и, согнувшись, прильнул к замочной скважине ухом. Кто-то пел:

Маруся знала, что в больнице

Для бедных есть один исход…

А пел шестилетний малыш. Остальные мальчики, собравшись в кружок, обсуждали утреннее происшествие.

В чахотке скорчившись на койке,

Спокойно смерти ждать приход…

…Константин Иванович осторожно удалялся, слыша тихое, из спальни:

И не запьет папаша с горя,

И мать к могиле не придет…

Поднявшись по лестнице на второй этаж, учитель отпер дверь с надписью «Изолятор».

На одной из пяти коек лежал мальчик. Рядом с его кроватью на табуретке стояла миска с кашей, хлеб и сахар.

- Здравствуйте, господин учитель.

- Здравствуй. Почему не ел сегодня?

- Не хотелось, - ответил мальчик.

- Как это не хотелось? Надо есть, а то не встанешь. Доктор велел тебе есть как можно больше. – Константин Иванович потрогал миску: - Разумеется, остыло. Я скажу Туле, чтобы разогрел. А ты, пожалуйста, все съешь.

- А скоро нас в Ростов повезут? – спросил мальчик.

- Скоро. Обещали, что скоро. А ты ешь, иначе у тебя не хватит сил на путешествие. – Константин Иванович пошел к выходу. У дверей обернулся: - Дмитрий, кровь была?

- Нет.

- Ну ладно… Это хорошо, - и Константин Иванович закрыл за собой дверь.

В коридоре он достал ключ и, поколебавшись, все же вставил его в скважину и повернул на два оборота.

Тулу он отыскал на кухне.

- Вот, Тулла, ключ от изолятора. Разогрей снова еду для Мити. Я иду в министерство, к обеду вернусь. И не спи, пожалуйста. Вдруг привезут продукты…

- Жалование игде? – поинтересовался Тулла.

- Я, между прочим, его тоже не получаю полгода! – вскипел Константин Иванович. – А ты чаю выдул уже на два годовых оклада! Что ты там бормочешь? Думаешь, я не замечаю?

- Ким дугмес… Сес нибарагас какраклар, - ворчал под нос Тулла.

- Кес-мес-бельмес, - передразнил Константин Иванович. – Смотри у меня! Вот запру чай – и будет тебе «дугмес»!

С этими словами Константин Иванович вышел из кухни, а дворник плюнул несколько раз ему вслед и трижды повторил с разными интонациями «дугмес». Даже замахнулся кочергой на вдерь. А потом пошел к плите и стал заваривать чай.

В директорском кабинете Константин Иванович долго одевался перед большим зеркалом в резной ореховой раме.

Чистил ботинки.

Собирал в папку какие-то документы.

Выйдя из приюта, он инстинктивно прижался к двери.

Из-за угла вылетел со скрежетом грузовик, увешанный лозунгами. В кузове стояли трое и выбрасывали на улицу листовки пачками, а четвертый палил в воздух из револьвера.

Одна из листовок скользнула по лицу Константина Ивановича. Он истово перекрестился и, оглядываясь, осторожно пошел вдоль стен домов.

А мальчики, развалившись на постелях, обсуждали утреннее происшествие.

- А как это «скинули»? Как «скинули»? – изумлялся Васильков.

- Чего пристал как банный лист? Я тебе что, поп – все знать? Вот Котофей придет с улицы и поспрашай, - огрызнулся Костыль.

- А зимой, помнишь, на улице сколько стреляли? Когда нас на другую сторону переселили? Может, тогда и скинули, - объяснил Василькову Ухо. – Сначала стреляли, а потом с трона дернули…

- А войско? А городовые? – не унимался Васильков.

- А чего зимой, Ухо? – встрял Костыль. – Вона и сейчас, почитай, каждую ночь стреляют!

- Эх… скорей бы в Ростов повезли! – подал голос чернявый пацан по кличке Японец. – В Ростове тепло… Апесыны растут. Помню на Святую Варвару попечитель приезжал, так всем пацанам апесыны раздавали… Вкусные! – он зажмурился, вспоминая.

- А жраства до чего неважная стала, - протянул  Мясо,  лежавший с закрытыми глазами. – Каша да каша. А  ране котлеты давали. Щи с мясом. Барыни конфекты дарили – ландринки…

- На пасхку пирожные, - подхватил Японец. – С кремом розовым. Из кондитерской купца Огородникова…

- Ежели он правду болтал, что царя скинули, кто ж нас кормить будет? – вдруг спросил маленький щуплый мальчик по прозвищу Муха, бывший в приюте на положении «прислуги за все».

После этих слов компания загрустила, задумалась…

Моросил мелкий петроградский дождик, было чоень промозгло, но несмотря на это, улицы были заполнены народом. Повсюду были разложены костры: как бытовые – для согрева так и символические – для уничтожения атрибутов тирании.

Когда Константин Иванович проходил мимо одного из таких костров, один из добровольных фейерверкеров, беспрестанно подбрасывавших в огонь все новые и новые двуглавые орлы и бесчисленные портреты царя, обернул к Константину Ивановичу свое пунцовое от жара лицо и возбужденно проговорил:

- С самого февраля жжем, а все конца нет! – и радостно засмеялся.

На перекрестке Малой Офицерской и Самсоньевской Константин Иванович вынужден был надолго остановиться…

Дорогу преградила бесконечная серо-желтая гусеница пехотного полка, ползущая откуда-то из глубины Васильевского острова.

Замыкала колонну небольшая отара овец, конвоируемая солдатами с винтовками наперевес, и корова, которую за веревку, прикрученную к рогам, тащил бородатый унтер-офицер.

- Да здравствуют братья-солдаты четвертого пулеметного полка! – крикнул кто-то из толпы.

Корова от крика дернулась в сторону. Унтер замахнулся на нее концом веревки и вновь потащил за строем.

Строй нагоняла двуколка полевой кухни…

Путь был уже свободен, но Константин Иванович продолжал стоять, очарованный зрелищем солдатской жизни.

…Когда он шел по мосту, пробираясь на другую сторону Невы, от одинокого тупоносого военного корабля отвалила двенадцативесельная шлюпка, заполненная матросами в черных бушлатах, и быстро пошла к берегу.

У сходней их ждал патруль в тридцать человек с двумя офицерами… И что-то там произошло, отчего между матросами и солдатами началась рукопашная, а потом раздались одиночные выстрелы, вслед за которыми по набережной к месту схватки побежала группа матросов. Кто-то упал, сраженный выстрелом…

Константин Иванович не стал дожидаться, чем кончится дело. Вместе с другими обывателями он бросился бежать…

Площадь перед Гвардейским экипажем, где находилось министерство социального призрения, была заполнена митингующим народом. С трибун, составленных из ящиков, бочек и всякого бросового имущества, ораторы произносили пламенные речи. Их слышали только те, кто стоял поблизости. Многие переходили от трибуны к трибуне. В колыхавшейся массе грызли семечки, возникали драки, спорили… Чего только не было в этой огромной толпе рабочих, солдат, студентов и еще бог знает кого! А в одном месте даже играла гармонь и два веселых парня танцевали в тесном кружке освобожденной для этого зрителями мостовой.

Все это было за окном.

А Константин Иванович говорил:

- Поймите мое положение. У нас был целый штат: надзирательницы, учителя, кухарка... А теперь я -–и кухарка, и надзиратель, и все сразу. Когда приют уезжал и госпожа Бек, наша директриса, попросила меня остаться на несколько дней с несколькими мальчиками, я не предполагал, что все так обернется! У нас на исходе продукты.

- Что вы, собственно, хотите? – перебил начальник департамента, из окна следивший за происходящим на площади.

- Как – что? – растерялся Константин Иванович. – Я напомню: наш приют эвакуирован в Ростов, по плану разгрузки Петрограда. Осталось одиннадцать человек – детей, порученных мне. Две недели назад я приходил, и вы обещали эвакуировать нас в Ростов…

- Какая эвакуация? Какая, к черту, эвакуация?! – закричал вдруг начальник департамента, подходя к Константину Ивановичу и показывая рукой на окно. – У нас революция! Понимаете? Ре-во-люция! Плебс на улицах! Сейчас они поговорят, а потом начнут стрелять! И очень может быть – в нас с вами!

Он как бы задохнулся неожиданно и отошел к столу. Начал доставать бумаги из ящиков, засовывать их в портфель.

Только теперь Константин Иванович заметил, что начальник в пальто, что в кабинете страшный беспорядок.

- А как же дети? Сироты? Одиннадцать человек, и один из них болен чахоткой. Помимо этого, сегодня ночью…

- А что хотите, - отмахнулся начальник, захлопывая портфель  и  направляясь к выходу, - то и делайте. Я, например, сударь мой, уезжаю! – и окинув кабинет последним взглядом, усмехнулся: - Спасайся кто может… Честь имею.

И хлопнул дверью.

Оставшись один, учитель долго сидел безмолвно и неподвижно, зажав руки между колен…

Все то же на улицах: солдаты, матросы, митинги… И большое количество необычных персонажей: то вдруг встретятся китайцы в синих кофтах с косами и лотками на перевязи, то чинно шествующая группа седобородых туркестанцев в  чалмах и полосатых костюмах, сопровождаемая почтительным поручиком…

Пробираясь через это карнавальное и чуждое ему общество, Константин Иванович машинально напевал:

- Не счесть алмазов в каменных пещерах…

Он вернулся в приют совершенно надломленным.

Долго сидел на диване в кабинете, вытянув ноги и не сняв пальто.

Наконец встал и вышел в коридор. Ни звука не раздавалось в приютских стенах.

- Тулла! – тихо позвал учитель и прислушался. Ни звука. – Тулла! – и опять тишина.

Заглянул в пустую дворницкую…

Поднялся по лестнице, прошелся по коридору, крича:

- Тулла! Черт бы тебя побрал! Тулла, мерзавец!

Внизу, на первом этаже, звякнуло что-то металлическое.

Константин Иванович бегом спустился по лестнице…

Рывком открыл дверь на кухню…

Дворник наливал чай из медного чайника в свою необъятную кружку. Он испуганно обернулся на шум и застыл с чайником в одной и с кружкой в другой руке. Чай продолжал литься из наклоненного чайника в кружку. Дворник, заметив это, осторожно поставил чайник на плиту.

Константин Иванович  набрал воздух в грудь и вдруг засмеялся. Он не просто смеялся, его буквально скрутило смехом, он долго еще не мог успокоиться: всхлипывал, вытирал навернувшиеся слезы и зажимал рот, душа очередной приступ хохота.

Тулла все это время осторожно улыбался и ждал, чем кончится.

- Хлеб привезли? – ослабевшим голосом наконец спросил учитель.

- Ёк, - последовал ответ.

- Я так и думал, - сказал Константин Иванович, садясь к плите и наливая себе чаю в приютскую кружку. – Не будет хлеба, Тулла. И эвакуации не будет… Революция! Что будем делать?

Тулла молчал.

И опять в приюте было тихо и темно.

Опять часы в директорском кабинете пробили полночь.

Когда же стих их звон и скрежет, стал слышен звук, заставивший Константина Ивановича отставить графин в сторону.

Звук временами прерывался, был еще неясен и очень тих, но Константин Иванович накинул на плечи шинель, взял керосиновую лампу и вышел в коридор.

Внизу, на первом этаже, кто-то пел.

Константин Иванович спускался по лестнице вниз, и пение становилось все громче и яснее.

Пел поразительно чистый и сильный детский голос. Пел настолько самозабвенно и выразительно, что учитель несколько раз останавливался, вслушивался и затем быстро шел вперед…

Так он дошел до карцера и встал, пригасив лампу.

Пел арестованный.

Догорай, моя лучина,

Догорю с тобой и я.

Константин Иванович постоял еще немного. Затем выбрал из связки ключ, открыл карцер и вошел.

Мальчик поджидал его посередине карцера, поддерживая сползающее с плеч одеяло.

Константин Иванович вошел, поставил лампу на скамью и, дирижируя сам себе, пропел:

- А-ла-ла-ла-ла! – и тут же потебовал: - А ну, повтори.

- Зачем? – спросил мальчик.

- Повтори, тебе говорят! – нетерпеливо прикрикнул учитель.

Мальчик пожал плечами, вздохнул, закинул назад голову и вдруг легко и точно повторил напетую музыкальную фразу.

- А это… - Константин Иванович пропел еще одну.

Мальчик точно так же, как в первый раз, пожал плечами и повторил.

- Петь учили? – быстро спросил учитель.

- Чего? – хохотнул мальчик. – Эту папаша мой, когда напивался, пел.

- Пел. А сейчас что – пить бросил? – улыбнулся учитель.

- Сейчас помер. То есть не сейчас, давно, конечно, - улыбнулся своей оплошности мальчик.

- А мать? – спросил учитель.

- Мамка еще раньше. Покурить не дадите? А я вам, если хотите, еще спою.

- Выходит, ты сирота, - утвердительно сказал учитель.

- Выходит, сирота. Только я у вас оставаться не буду. У вас прав таких нет, меня тут держать.

- Ты, случайно, не из приюта сбежал? – заинтересовался учитель.

- Не-е! Я в приютах не был, - мальчик презрительно улыбнулся.

- А как жил? – Учитель сделал огонь в лампе поярче.

- Хорошо жил. Свободно.

- Ну-ну. Воровал, поди? – вновь засомневался учитель.

- А чем вы меня утром обозвали? Робипером каким-то? – в свою очередь спросил мальчик.

- Робеспьер? Это был такой честный говорун. Ему потом голову отрубили, - ответил учитель.

- За честность?

- За говорливость. Ты «Ручеек» знаешь?

- Это какой? – мальчик поджал губы с смонением.

С гор высоких, снегом крытых,

По ущельям и камням… -

начал Константин Иванович.

Ручеек бежал к долинам,

К русским дымным куреням… -

подхватил мальчик.

Они пели простую печальную песню о ручейке, что дает начало большой полноводно реке Кубань, в чьих водах нашли конец своей лихой жизни множество русских солдат.

Песня тихо разносилась по пустым и темным коридорам приюта и проникла даже во двор, где в это время дворник Тулла, приставив к стене лестницу, перекидывал на улицу увесистый мешок. А затем, сидя верхом на стене, перетянул на другую сторону лестницу и исчез.

Допев песню до конца, они некоторое время молчали, с удовольствием и интересом разглядывая друг друга.

Потом Константин Иванович хлопнул себя по коленям и сказал:

- Знаешь, что такое консерватория?

- Не, - равнодушно ответил мальчик.

- «Не», - передразнил учитель. – Вот это-то и печалит. Ну да ладно… А что, Робеспьер, не выпить ли нам чаю?

- Можно, - согласился мальчик. – И покурить бы… Очень вас просим.

- Ни в коем случае! Голова все гудит?

- Перестала, - ответил мальчик.

- Тогда пошли.

На кухне Константин Иванович дал мальчику самовар и связку лучины?

- Держи самовар. Лучину – под мышку. А трубу и чайник понесу я.

Он подошел к шкафу, открыл его и замер…

Прежде забитый чайными упаковками шкаф сейчас был пуст.

- Тулла! Сукин сын! – прошептал Константин Иванович и бросился вон из кухни.

Влетел в дворницкую…

Остались только скамья и табурет, да лопата и метла в углу. Исчез коврик, которым Тулла покрывал свой топчан, пропали суры Корана, висевшие на стене, тулуп и громадная чайная кружка.

…Константин Иванович проверил входную дверь: она оказалась запертой.

…Быстрыми шагами он вернулся на кухню, посреди которой стоял с самоваром в руках мальчик, и увидел, что окно на улицу открыто.

- Сбежал, подлец… И чай весь унес, - сказал он, закрывая окно.

- Почуял, видно! – с ожесточением произнес мальчик.

- Что? – не понял учитель.

- Что конец скоро всем кровососам. Вот и убег, - пояснил свою мысль мальчик.

- Ты что – революционер? – Константин Иванович удивленно воззрился на мальчика.

- Ага! – с гордостью подтвердил тот.

- А хоть бы и так. Теперь уже все равно, - махнул рукой Константин Иванович.

Встал и подошел к другому шкафу. Открыл его и убедившись, что там что-то осталось, с удовлетворением спросил у мальчика:

- А ты кофе пил когда-нибудь?

- Не, - покачал головой мальчик.

- Это вкусно. Даже вкуснее чая. Сейчас попьем. Благо, господин Парсаданов и его сыновья были щедры и поднесли сиротам, помимо чая, еще и кофе.

…Они пили кофе из фарфоровых чашек (сервиз был подарен г. Мордасовым В.П., владельцем стекольных заводов, о чем золотом сообщалось на самом большом блюде), сидя напротив друг друга за большим канцелярским столом в директорском кабинете.

Константин Иванович пил с сахаром внакладку.

Мальчик – вприкуску.

Константин Иванович смотрел на мальчика, на его серьезное худое лицо, на крепкие зубы, которыми он с шумом разгрызал сахар, на грязные в цыпках тонкие руки и поломанные ногти.

- Вкусно? – спросил он.

- Ничего. Сытная, - ответил мальчик, шумно прихлебывая из чашки.

- Шея-то, шея, как голенище. Ты который год не мылся? – спросил учитель.

- Летом в Неве купаюсь, на Каменном. Только там больно мазуту много. От кораблей.

- Напился? – спросил Константин Иванович, видя, что мальчик отставляет чашку.

- Напился, - мальчик посмотрел по сторонам. – Вещей много хороших. Ваши вещи?

- Казенные. Подношения благотворителей, - ответил Константин Иванович.

- Так надо пацанам раздать. Поровну, чтоб владели, - уверенно сказал мальчик.

- Вот как? – иронически спросил учитель.

- Так. Счас все будут делить… поровну. Что у буржуев отнимут, все между народом разделят. Вот были в вы неимущим, вам бы зуб золотой поставили. А то я вижу, у вас мало… А вы кадет или, может, монархист?

- Я – учитель пения.

- А учителя – буржуи?

- Кто как… Есть и богатые. Но очень мало. Ну что, Робеспьер, остаешься в приюте? Поживи, пока хоть йод сойдет. Не будешь же ты таким ягуаром по улицам ходить. А то я крепко намазал, когда тебя принесли… А мы, пока ты здесь, попробуем попеть… А?..

- Дня два можно, - после недолгого раздумья согласился мальчик. – Уж больно мне ваш кофий понравился. А через два дня уйду. Надо мне. И церковное петь не буду.

- Это почему? Ты что – в бога не веришь?

- Из убеждений, - гордо ответил мальчик.

- Атеист? – спросил Константин Иванович.

- Из убеждений, - повторил мальчик.

- О господи ты боже мой! Вот время, - вздохнул учитель. – Идем, я тебя в дортаур отведу. Спать пора.

- Это что ж, опять в холодную? – вскинулся мальчик.

- В спальню. В приютах спальни дортуарами называются.