Валерий Мнацаканов, Сергей Снежкин

ПЕТРОГРАДСКИЕ ГАВРОШИ

Учитель Константин Иванович Локотков поднял камертон, ударил по нему деревянной палочкой. Раздался звенящий звук, на который согласно откликнулись несколько детских голосов.

Константин Иванович сунул камертон в карман мундира, поднял руки, несколько раз плавно взмахнул ими и…

…десять детских голосов запели:

Да снизойдет благословенье Бога

На души, чуткие к добру…

Пели ужасно. Фальшивили невероятно. А когда одни из мальчиков, по кличке Японец, вдруг получил толчок в бок и захихикал, сбившись, Константин Иванович закричал:

- Стоп! Хватит! – Он бросил палочку на кафедру и ткнул пальцем в Японца: - Ты!

- Я! – прижал руки к груди Японец.

- Ты, ты! Что веселишься?! Пойдешь на горох!

- Господин учитель… - плаксиво заел Японец.

- Васильков, горох!

Из ряда выскочил мальчик и с улыбкой умчался их класса.

- Приготовились… - Константин Иванович поднял руки. – С «Благодарности сердце полно». И чтоб оба дисканта…

- Василькова нет, господин учитель, - напомнил Костыль. – Первого дисканта.

- Тьфу ты… - Константин Иванович опустил руки.

В класс все с той же улыбкой вбежал Васильков и, задыхаясь от бега, отрапортовал:

- Тулла сказал, что горох давно кончился, остался овес!

Хор захихикал.

- Молчать! – обернулся к хору Константин Иванович. – Злодеи несовершеннолетние! Вот вы где у меня! Вот! – и с силой дважды хлопнул себя по шее, показывая где.

Была ночь. Из кабинета директора в тихие темные коридоры приюта неслись сопение, скрежет, а затем тяжелый медный звон напольных часов.

Где-то далеко внизу, на первом этаже, вдруг раздался глухой и частый стук и неясные крики. Стучали и кричали не переставая.

Константин Иванович вышел из своей комнаты в коридор… Был он в исподнем, в накинутой на плечи учительской шинели, в обрезанных сапогах на босу ногу. Небольшого роста, с огромной лысиной, помятый со сна, он производил комическое впечатление. Шаркая спадавшими с ног сапогами, он быстро прошел по длинному коридору, спустился по лестнице вниз, где под лестничным пролетом была устроена дворницкая, толкнул дверь и вошел в комнату.

На деревянной лавке спал человек. Учитель откинул тулуп, которым был накрыт спящий, и начал его расталкивать.

- Тулла! Тулла! Да вставай же ты, черт! – и с силой дважды ударил спящего.

Дворник стал кряхтя и мыча подниматься.

- Слышишь, как ломятся? Возьми что-нибудь… Не дай бог, дезертиры опять развлекаются, - сказал учитель и вышел из дворницкой, а вслед за ним пошел и дворник, держа под мышкой топор.

Они подошли к небольшому тамбуру, за которым стучали в парадные двери, и остановились в нерешительности.

- Кто там и что нужно? – крикнул учитель.

- Откройте! Откройте! – закричали с улицы. И еще что-то неясное.

- Что нужно? – переспросил учитель.

- Ты что, татарин, что ль? Русского языка не понимаешь? – теперь кричал уже не мужской, а визгливый женский голос. – Паренек у нас тут ранетый… Битый час стучим, приютская твоя рожа!

- Какой паренек? – спросил учитель.

- Ранетый. Без чувств подобрали… Да открывай же! – за дверью начали ругаться.

- Раненый – несите в больницу… - начал учитель, но тут его прервал мужчина за дверью:

- Вот что, друг хороший! Мы свой христианский долг выполнили. А дальше у нас с Зинаидой времени нет с тобой разговаривать. Так что малец здесь на ступенях лежит, а мы пошли. Прощай.

За дверью раздались удаляющиеся шаги.

Учитель и дворник прислушались, пока все не стихло…

На ступенях крыльца, под массивной вывеской на портале, на которой значилось: «Ведомство попечительства и благотворительности императрицы Марии Федоровны. Приют для сирот принца Ольденбургского», - прямо под этой доской, прислоненный Зинаидой и ее приятелем к приютским дверям, лежал мальчик лет десяти.

Вдвоем внесли мальчика в комнату, где, судя по горящей керосиновой лампе и застеленному монументальному кожаному дивану, спал до того, как начали стучать в дверь, учитель.

Мальчика положили на второй диван, такой же, как и первый, но незастеленный.

- Господи, что же делать? – Константин Иванович взял с письменного стола графин с водой, набрал воды в рот и брызнул ею в лицо мальчика.

Через мгновенье мальчик открыл глаза и, морщась и дрожа, попытался натянуть на себе подобие пальто, бывшего на нем.

- Х-холодно… - сказал он, заикаясь и стуча зубами.

- Очнулся? – обрадовался Константин Иванович. – Тулла, смотри-ка, очнулся!

Константин Иванович достал из шкафа казенное одеяло.

Мальчик спал глубоким спокойным сном.

Константин Иванович отошел от него, сел за стол, обратился к дворник, неподвижно стоявшему у дверей:

- А что, Тулла, магометанин мой бесценный, не вздуть ли нам самовар? Спать времени не осталось… Исполни, голубчик! Чай ведь не ханжа, которую ты хлещешь, как Вакх, невзирая за запрет Аллаха!

Дворни повернулся и, хрипло шепча под нос какие-то татарские слова,  пошел ставить самовар.

Потом он открыл шкаф, забитый упаковками чая снизу доверху (подношения купца первой гильдии Парсаданова. «Колониальные товары. Парсаданов и сыновья»), и достал пачку.

Чай пили здесь же, в кабинете директора приюта – большой и странно обставленной комнате. Меблировка имела два происхождения: государство в лице Ведомства попечительства и призрения императрицы Марии Федоровны и частные лица, как отдельные, так и объединенные во всякие благотворительные организации. И в итоге – удивительная смесь казенного полицейского участка и будуара светской дамы: соседствовали и уживались уже упомянутые монументальные диваны, невероятных размеров письменный стол, подсвечники с танцующими девами, бронзовые кони с крыльями… и множество всякой всячины.

Константин Иванович посмотрел на мальчика. Обернулся к столу.

Напротив сидел Тулла и, закрыв глаза, с почти религиозной отрешенностью наслаждался чаепитием.

- Вот несчастье – так несчастье… - со вздохом произнес Константин Иванович. - Хорошо, что он только избитый, а если бы раненый был? Что бы мы с тобой тогда делали? И куда бы мы его понесли? В госпиталь? Дак он переполнен, поди… И помер бы он там в коридоре, не дождавшись помощи, прости господи…

Тулла, дойдя до середины приютского коридора, остановился напротив дверей в спальню и, вынув из-под мышки большой медный колокол на деревянной ручке, поднял его над головой и стал звонить. Не переставая звонить, пошел дальше…

От звуков в директорском кабинете проснулся мальчик. Сел на диване, спустив вниз босые и грязные ноги, обхватил руками голову. Так и сидел некоторое время.

В кабинет вошел Константин Иванович, уже в мундире.

- Очнулся? – довольно спросил он.

- Уф-ф… - тяжело вздохнул мальчик. – Голова как чугуном налита и гудит. Сейчас пойду… Дайте водички, горло промочить.

Константин Иванович налил из красивого хрустального графина в хрустальный стакан и подал его мальчику:

- Кто тебя ночью бил?

- Спасибочки. Одежа где моя?.. Идти надо.

- Ну что ж… Не смею, как говорится, задерживать, - насмешливо сказал обиженный Константин Иванович. – А одежда твоя – вон за диваном валяется. Чуть не сожгли ее - питомник блошиный и вшивый, ей-богу! Аж шевелится вся.

- Ничего… от них телу теплее. Они у меня заместо меха, - мальчик криво улыбнулся.

Одевался он с трудом, иногда опуская руки и отдыхая. Чтобы надеть обувь, исхитрился ставить ногу на стул и уж там натягивал свои отсыревшие старые ботинки.

Наконец он был одет и, держась за подлокотник дивана, встал. Постоял немного, боясь своего первого шага… потом пошел. Его качнуло, он ухватился за спинку стулоа, сделал шаг – опять резко качнуло, и он упал.

Константин Иванович подбежал к нему, помог подняться и, придерживая, довел до дивана.

- Я все же одежду твою сожгу. Будешь уходить – оденем, у нас тут есть кое-какие вещи. Ну?.. Согласен?

- Согласен, если одежа хорошая, - отвечал мальчик. – А чего в доме?

- В доме приют для сирот. А ко мне надо обращаться: господин учитель, - сказал Константин Иванович.

- Господ еще в феврале отменили. Сейчас все граждане, - хмуро откликнулся мальчик, уже раздевшийся до исподнего.

Учитель внимательно на него посмотрел, вздохнул, собираясь что-то сказать, но не сказал, а пошел к дверям.

Звенели пестики умывальников, лилась в раковины вода, ребячий гомон и смех раздавались в умывальной.

Все стихло, когда вошел Константин Иванович.

- Долго и шумно! – сказал он. Прихлопнул по ноге здоровенной линейкой: - На молитву!

Дети поспешно заканчивали мытье. Вешали полотенца и, проходя мимо Константина Ивановича, говорили:

- Доброе утро, господин учитель.

И сразу же за дверью умывальной, в коридоре, смеялись и бежали с топотом к столовой.

Когда Константин Иванович вошел в столовую, дети уже стояли за столом, каждый за своим местом, опустив руки по швам.

Константин Иванович встал во главе стола и внимательно осмотрел, на месте ли хлеб в фаянсовых тарелочках.

- Васильков, начинай.

Васильков выбрался из-за стола, подошел к Константину Ивановичу и встал сбоку от него. Вдохнув побольше воздуха в грудь, он сложил перед собой руки и стал бойко читать молитву:

- «От сна восстав, благодаря тя Святая Троица, яко многия ради Твоея благости и долготерпения не прогневался еси на мя лениваго и грешнаго, ниже погубил мя еси со беззакониями моими, но человеколюбствовал еси обычно, и в нечаянии лежащего воздвиг мя еси, во еже утреневати и славославити державу Твою; и ныне просвети мои очи мысленныя, отверзи мои уста, поучатися словесем Твоим и разумеете заповеди Твоя, и творити волю Твою, и пети Тя во исповедании сердечном и воспевати имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков, аминь».

- Аминь, - хором ответили мальчики, и сразу же сели за стол.

Последним на скамейку в прыжке опустился Васильков, читавший молитву.

Хлеб из фаянсовых тарелок был разобран мгновенно. Мальчики принялись за кашу. Перед каждым из них стояла миска.

Учитель ел то же, что и дети: кашу-овсянку, хлеб и чай. Весь завтрак.

Такое же меню было и у Тулы, который ел на кухне, время от времени вставая и через окошко заглядывая в столовую. Правда, чая он выпил столько, сколько выпили все остальные вместе взятые, тайком наливая и наливая себе в железную кружку.

Мальчик, лежавший на диване в кабинете директора приюта, рассматривал кабинет.

Потом сел, спустив вниз тонкие худые ноги, и приложил руки к голове, как бы проверяя – болит она или нет.

Снова начал осматривать кабинет и вдруг шумно задвигал ноздрями, принюхиваясь. Встал, опираясь на спинку стула, - в грязных солдатских кальсонах, обрезанных наполовину и завязанных на талии веревкой, накинул на себя одеяло…

Держась рукой за стену, продолжая принюхиваться и уже прислушиваясь тоже, медленно двигался по коридору на запах подгорелой каши и частый стук железных ложек.

Первым его увидел малыш лет шести, который, съев свою кашу, просто вертелся на месте и смотрел по сторонам.

Увидев столь странную фигуру, он вскрикнул от испуга и молча протянул руку в сторону двери.

Стих стук ложек. Все молча смотрели на пришельца.

- Зачем ты встал?.. – сказал учитель, поднимаясь.

Мальчик стоял у дверей и неотрывно смотрел на миску с недоеденной кашей, которая принадлежала Василькову. Он дрожал и сглатывал слюну – и это было настолько заметно, что испуганный учитель заспешил к нему, опасаясь нового падения.

- Дайте куснуть,- наконец проговорил мальчик.

Его провели к столу. Константин Иванович приказал Василькову:

- Бегом к Туле! Каши и, если осталось, хлеба!

Васильков, прихватив свою миску, отправился выполнять.

Вскоре все сидели и смотрели, как ест странный пришелец. Даже Тулла высунулся из раздаточного окошка. Посмотреть было на что…

Мальчик жадно заглатывал кашу, заедая хлебом. Потел. И все время бросал вокруг себя невидящие бессмысленные взгляды так, как будто ждал опасности.

В приюте давно уже не кормили так вкусно и разнообразно, как некогда во времена попечителей, очень частых.

В приюте давно уже не кормили так сытно и просто, как до войны.

Но все-таки в приюте кормили каждый день. Поэтому зрелище человека, давно не евшего досыта, производило сильное впечатление…

Опустошив миску, мальчик тяжело дыша облокотился на стол, и взгляд его вдруг замер на каком-то предмете.

- Это что? – спросил он, ни к кому не обращаясь.

- Где? – переспросил сидевший рядом Васильков.

- Вот, - мальчик указал на большой, в рост, писанный маслом портер Николая Второго, висевший на стене как раз напротив него.

- Это царь, - Васильков удивленно посмотрел на мальчика. И добавил: - Император...

Учитель чутко среагировал на ситуацию:

- Закончили. Дежурный, посуду! Всем мыть руки! – провозгласил он, и как-то незаметно в его руках появилась линейка.

Васильков, перегибаясь через стол, начал собирать миски; остальные выбирались из-за стола и устремлялись к выходу.

Но тут всех остановил отчаянный крик пришельца:

- Николашку с Сашкой еще в феврале скинули!

- Молчать! – заорал Константин Иванович. – Запорю! А вы что уши развесили?.. - накинулся он на воспитанников и начал выталкивать их из столовой. – Марш руки мыть!

- Скинули! Скинули! А сейчас судить будут революционным судом и его, и царицу – полюбовницу распутинскую! – кричал мальчик.

Константин Иванович плотно закрыл дверь и крикнул в сторону кухни:

- Тулла! Тулла! Иди сюда.

Из кухни вышел Тулла.

- В карцер, - кивнул учитель на мальчика.

А тот, перебираясь по стене, добрался до угла и, вжавшись в него всем телом, истошно закричал:

- Права не имеешь, буржуй недорезанный! Я рабочих позову, уж они-то тебе сальник штыком пропорют!

Тулла тем временем, почему-то вытирая о рубаху руки, приближался к нему. С другой стороны, обходя стол, шел Константин Иванович.

Мальчик затравленно смотрел то на одного, то на другого… Вдруг рванулся к столу, отчего с него спало одеяло и вновь открылось жалкое худое и грязное детское тело, схватил со стола миску и запустил ею в Константина Ивановича. Тот пригнулся. Миска с грохотом ударилась в печь, упала на пол и долго еще крутилась на одном месте, успокаиваясь.

А мальчик бился в руках дворника, выкрикивая бессвязные слова и угрозы. Тулла крепко держал его. Подоспел Константин Иванович, и вдвоем с Тулой они потащили мальчика к дверям. У порога мальчика вдруг стошнило кашей…

Карцер был в подвальной комнате. Полукруглое окно находилось под самым потолком. У входа стояло ведро, и, кроме деревянной скамьи, в карцере ничего не было.

Ослабевшего, бледного и беспрестанно сплевывающего мальчика Тулла посадил на скамейку и вышел вон. Константин Иванович, стоявший у дверей, пропустил его и бросил мальчику одеяло.

Мальчик поднял одеяло с пола, накинул на плечи и крикнул хрипло:

- Когда отпустите? Кровососы!

- Посиди пока… Робеспьер вшивый! – ответил ему Константин Иванович, с силой захлопнул дверь. Навесил замок, а ключ прицепил к ожерелью других ключей, висевших на шее под мундиром.